здесь и
сейчас
клубы и
сообщества
руccкий
english
забытый пароль
регистрация
Регистрация
зачем нужна
регистрация?
Логин
Пароль
Войти
 
Baku Pages Home
Баку:
20 авг.
21:32

Форум: Низами

 Все форумы сообщества
  Искусство весь сайт
  Низами
4
Рекомендовать Нажмите здесь, если Вам нравится этот текст

Начальное сообщение обсуждения

май 1, 2007 09:37

Низами

творчество
Расскажите об этом другим:
Всего ответов: 9

Ответы

апрель 14, 2009 10:40

RE: neznayka - Низами

1
апрель 21, 2008 14:38

RE: neznayka - Низами

Среди азербайджанских поэтов XII века возвышается величественный образ Низами, одного из корифеев мировой поэзии, имя которого обычно упоминается вслед за именем гения иранского народа - Абуль Касима Фирдоуси. Низами Гянджеви Ильяс ибн-Юсиф (1141-1203), величайший азербайджанский поэт-романтик, родился, жил и умер в городе Гяндже, откуда и происходит его прозвище Гянджеви. Поэт вел замкнутый образ жизни, занимался поэзией и наукой. Он был близок ко двору азербайджанских атабеков, которые не раз посещали жилище поэта, славившегося в народе своей мудростью и скромным образом жизни. Низами прославился созданием большого цикла романтических поэм, пользовавшихся широким распространением в Азербайджане и Иране. Поэтическое наследие Низами состоит из пяти больших произведений "Хамсе" ("Пятерица"), составляющих около тридцати тысяч бейтов (двустиший).


Материалом к этим поэмам-романам послужили события мировой истории и романтическая тематика из жизни различных народов. Он воспевает деяния Искандера (Александра Македонского), арабские романтические образы Лейли и Меджнуна, индийских, хорезмских, славянских, турецких, мавританских, греческих красавиц ("Семь красавиц"). Низами охотно пользовался "интернациональной" тематикой, чувствуя себя не подданным той или иной царствующей династии, а гражданином, всего Востока, но в то же время почти во всех своих произведениях с особой любовью подчеркивает свое азербайджанское происхождение. Особенно интересно, что Низами, несмотря на господство фарсидского языка в культуре Азербайджана XII века, все же не отказывался от своего национального народного языка, и очень возможно, что ряд произведений Низами, к сожалению, исчезнувших, был написан на азербайджанском языке.


Лютфали-бек-Азер в "Атешгахе" передает старинное предание об утерянных произведениях великого азербайджанского поэта: "Говорят, - читаем мы в "Атешгахе", - что у Низами, кроме его "Хамсе" ("Пятерицы"), было до двадцати тысяч бейтов, касидэ, газель , кыт'э и рубаи, которые были утеряны". Ряд других авторов, в том числе и Шамседдин Сами, также указывает на эти утерянные двадцать тысяч бейтов. Чрезвычайно любопытно, что одну из лучших своих поэм "Лейли и Меджнун" Низами намеревался писать не на фарсидском, а на родном, азербайджанском языке. На это имеются ясные намеки в начале поэмы, где Низами объясняет причины создания им "Лейли и Меджнун". Низами рассказывает здесь о том, как его желанию помешало появление посланца шаха с письмом, в котором он требовал от поэта создания новой поэмы, поставив условием - писать ее только на фарсидском языке. "О, мой верный раб, - писал шах в своем послании поэту,- о, Низами, волшебник мира слов. Дуновением утреннего ветерка покажи свои чары, свое волшебство слов. Выяви все, что можешь, в чудесном искусстве речи. Я хотел бы, чтобы ты воспел в словах, как жемчуг, любовь Меджнуна. Если можешь, и ты скажи несколько девственных слов, чистых, как невинность Лейли, чтобы я прочел и подтвердил их сладость и, кивая головой, указал бы на них как на корону... Укрась ты невесту юную фарсидскими и арабскими украшениями. Ты знаешь, я смыслю в речи, я различаю новые от старых бейтов, но знай, что, если жемчуг, нанизанный тобой на нить с кольца дум, будет носить образы тюркские, это для нас не годится, ибо тюркообразность недостойна нас. Для лиц, стоящих высоко, достойна высокая речь".


Ширван-шах глубоко огорчил великого поэта. Все думы, все надежды его рушились. "Волнение охватило мое сердце и мое сознание. У меня не было сил отвергнуть это слово, и не было у меня также глаз, чтобы найти путь к сокровищнице. Огорчение охватило меня. Не было у меня друга, чтобы поведать о тайне своей, рассказать эту повесть". Эти слова с исключительной силой передают трагедию поэта-азербайджанца, вынужденного по шахскому приказу отказаться от своего родного языка и создавать лучшие свои произведения на фарсидском языке. Но язык творений Низами вовсе не говорит об оторванности поэта от народа, от жизни, от своей среды. Никогда его идеалом не было слепое служение властелинам мира, никогда он не отворачивался от родного Азербайджана. Низами писал на официальном государственном фарсидском языке. Но богатое содержание его творчества, его идеалы, его образы и чувства были тесно связаны с Азербайджаном. О ком бы ни писал Низами - об Александре Македонском, о семи красавицах мира, о великих царях Ирана - всюду слышны отзвуки его родины, воспевание событий, природы и людей своей страны, своих соплеменников.


В "Искандер-намэ" поэт связывает имя великого завоевателя со своей родиной, создает величественное полотно, где сверкающими красками изображены исторические события в средневековом Азербайджане. Поэт воспевает легендарную царицу амазонок Нушабе, владычицу города Барды, древнейшей азербайджанской столицы. В произведениях Низами раскрываются живые страницы истории. Фантастика, сказочные вымыслы переплетаются у него с подлинными картинами жизни и быта азербайджанского народа. Нападение руссов на Барду, сказочная повесть о русской царевне, красавица Ширин и царица Шамира, амазонки, битвы, описанные в различных поэмах Низами - все это исторически и географически связано с азербайджанским и кавказским средневековым миром. Нужно ли после этого доказывать право азербайджанского народа считать своим творчество Низами! Несостоятельность и реакционность традиционного причисления Низами буржуазными востоковедами к иранской литературе очевидна. Искусственное, насильственное извращение буржуазным востоковедением истории мировой поэзии, непонимание роли фарсидского языка и иранской традиции в истории азербайджанской культуры, отрицание многовековой истории, высокой и богатой культуры и литературы азербайджанского народа - все это приводит к отрицанию большой исторической правды, могучих творческих сил народа. Даже под тяжелым гнетом иранских и всяких других царей азербайджанский народ создавал шедевры искусства и культуры.


Прекрасный знаток творчества Низами и Хагани, Ю.Н.Марр, со всей решительностью и определенностью связывает имя Низами с Кавказом и, в первую очередь, с Азербайджаном: ..."Низами является своим для Кавказа, в частности для той этнической группировки, которая до последнего времени сохраняла персидскую традицию в своей литературе, то есть для Азербайджана, где гянджинский поэт, все-таки, более в почете, чем в Персии ". Ю.Н.Марр в целом, безусловно, дал правильную оценку Низами, считая, что он является "своим", родным поэтом для азербайджанского народа. Таким же образом одно из авторитетнейших востоковедческих научных учреждений - Институт востоковедения Академии Наук СССР в своем специальном решении о юбилее Низами твердо и решительно признал в Низами великого азербайджанского поэта, которым вправе гордиться наша страна. "Хамсе" Низами начинается циклом небольших нравоучительных рассказов "Махзануль-эсрар" ("Сокровищница тайн"). Это произведение было написано приблизительно на тридцать седьмом году жизни поэта, то есть в 1178 году. Вторая часть "Хамсе" - большая романтическая поэма "Хосров и Ширин" была написана в 1180 году. В 1188 году Низами написал свою замечательную поэму о любви Лейли и Меджнуна. "Искандер-намэ", ставшая впоследствии очень популярной на Востоке, была написана в 1193-1197 году. Поэма "Хэфт пейкяр" создана в 1197 году. В эпоху Низами в Иране возникло социально-религиозное движение, нашедшее свое философское выражение в суфизме, оказавшем большое влияние на дальнейшее развитие как иранской, так и азербайджанской литературы. Творчество Низами также не было свободно от этих влияний. Насильственно водворяемый в Азербайджане, как и в ряде других стран, ислам встретил большое противодействие, и ему пришлось выдержать борьбу с древними религиозными верованиями азербайджанцев. Восстание Бабека в IX веке, нанесшее большой удар арабскому халифату, достаточно красноречиво говорит о том, как трудно приходилось арабским завоевателям в Азербайджане. Недовольство широких народных масс господством арабов, несоответствие догматов ислама прежним верованиям азербайджанцев, гнет и насилия арабских наместников - все это способствовало появлению новых сектантских учений, различных пониманий и толкований Корана. В мусульманских государствах вся власть была основана на законах ислама, который определял и оправдывал весь существующий государственный строй. Поэтому выступление против феодального господства, всегда трактовалось, как выступление против ислама вообще. Фактически так оно и было. Все оппозиционные движения, направленные против господства арабов и их наместников в эпоху средневековья, носили религиозный характер. Отсюда возникло широкое сектантское движение, распространившееся в Иране и в Азербайджане. Большое влияние когда-то имело метафизическое учение, известное под названием "Тасаввуф"; оно было очень популярно в мусульманских феодальных государствах. В большинстве случаев суфии принадлежали к угнетенным слоям народа, объединившимся против господствующей религии и власти на почве критики догматов ислама. "Добросовестное изучение духа суфийских произведений,- пишет А.Е.Крымский, - привело меня к убеждению, что все причины распространения доктрины сводятся к социально-экономическим. В этой мысли убеждал меня и тот исторический факт, что эпохи главного процветания суфизма всегда совпадают с эпохами страшных народных невзгод. Вначале суфиями называли различные группы людей, объединившихся под знаменем аскетизма, или мистицизма, или же пантеизма. Каковы же были причины, заставлявшие людей пойти на это? Во-первых, аскетизм в халифате вызывался к жизни теми же условиями, какими он вызывался и в Византии в эпоху ее разложения и в Западной Европе в средние века: безотрадными социальными и экономическими обстоятельствами. Беспомощные, разоренные бедняки - это самые многочисленные приверженцы суфизма. Хорасан (персидская провинция), сыгравший такую важную роль в истории суфизма, был в экономическом отношении несчастнее других областей. Главную причину силы мистицизма надо видеть в недостатках ислама. Во-первых, теократия ислама, то есть соединение власти духовной и светской в одних руках: мусульманское духовенство является в то же время классом чиновно-бюрократическим. Чиновничья власть халифа очень больно отражалась на бедных классах. В арабской и особенно персидской литературе очень рано встречаются жалобы, что чиновники - духовные - подкупны, судят лицеприятно, берут взятки, словом, как говорил Хайям, "кровь-сосут из людей". Злоупотребления клерикалов невольно влекли страдающих бедняков к мистицизму, к той мысли, что в сношениях между богом и человеком не требуется никаких посредников. Далее, для массы мусульман, для неученого народа, Коран, написанный на непонятном арабском языке, оставался пустым звуком, а мистическая проповедь суфизма была всем понятна". В поэзии суфизм проявлялся своеобразно. Очень часто суфийские поэты выступали в эпоху средневековья с вольными идеями, воплощенными в религиозную оболочку, с антиклерикальными и антиаскетическими стихами. Эротические и вакхические мотивы занимали значительное место в суфийской поэзии. Поэты-суфии вместе с тем уделяли, большое внимание личности человека, положению мусульманской женщины; они выступали против существующих порядков, реформируя на Востоке религиозные верования. Слово "суфий" также прилагалось к правоверным мусульманским аскетам-мистикам. Суфиями на Востоке называли себя и философы-пантеисты, отождествлявшие личность с богом, природу с божеством. Распространение суфийских идей в поэзии народов Ближнего Востока сказалось в аллегориях, в вакхических образах, в воспевании вина, любви, человеческой страсти. Основа суфийской поэзии, несмотря на свои оппозиционные мотивы, была идеалистической. Некоторые поэты-суфии, более близкие к пантеистическому мышлению, отвергали мусульманского аллаха и расплачивались за это жизнью (например, азербайджанский поэт-хуруфит XIV века Насими Имадэддин). Влияние суфизма на Низами не носило глубокого характера. Его пессимизм и фантастика в значительной мере были характерны и для некоторых других поэтов, современников Низами. Тем не менее эти своеобразные суфийские мотивы были больше связаны с романтическим эпосом, вновь, после Фирдоуси, возрожденным азербайджанцем Низами. В центре внимания Низами - человеческая личность, судьба и переживания героев.


Ярче всего романтизм Низами выражен в поэме "Лейли и Меджнун". Мотив неудовлетворенной любви, судьба двух любящих людей, разлученных племенной враждой, разработан великим поэтом с глубоким пониманием человеческой души. В лирических излияниях героев "Лейли и Меджнун" звучит печаль, неопределенная и возвышенная тоска, разочарование. Поэт правдиво и ярко показал в поэме неравенство женщины и мужчины, печальную женскую долю в условиях феодально-мусульманского быта. Он первый среди азербайджанских поэтов воспел девушку, стремящуюся вырваться из душного гарема к солнцу, к свободе, к личному счастью. Но героиня поэмы Низами, Лейли, еще слабая, одинокая женщина, у которой не хватает смелости и отваги разорвать узы рабства, цепи религиозного и феодального гнета. Она не может жить с нелюбимым человеком, покорно подчиниться насилию, но в то же время она не может бороться за свою свободу. Лейли - это слабый беззащитный цветок, скорбный образ рабыни. В разлуке с любимым она "душу и тело разлучила и в страсти сгорела". Песня о свободной любви, созданная Низами Гянджеви, через несколько столетий вдохновила другого великого азербайджанца - поэта Физули. Мотив неудовлетворенной любви зазвучал в произведениях поэта XVI века с новой силой. Романтический герой, страдающий от безнадежной любви, превратился у Физули в борца за свое счастье, за свою судьбу. Он противопоставил себя обществу, традициям и религии. Поэзия Низами всегда имела большое распространение на Востоке. Низами сознавал величие своей поэзии. Свою поэму "Лейли и Меджнун" он закончил словами: "А эта повесть, как караваны, прошла через все, где любят, страны". Произведения Низами Гянджеви переведены на ряд европейских языков. Его богатое поэтическое наследие является ценнейшим вкладом азербайджанского народа в сокровищницу мировой поэзии. Низами скончался в 1209 году в Гяндже. Могила великого поэта Низами, находится недалеко от Гянджи.


В бессмертных творениях Низами Гянджеви отражены думы и чувства азербайджанского народа, его богатая история и быт. Вот почему азербайджанский народ на протяжении восьмисот лет так высоко чтит память своего великого сына. Много столетий его могила служила местом поклонения. Низами, далеко опередивший свою эпоху, имел большое влияние на развитие азербайджанской поэзии. При жизни поэта его биография не была написана. Лишь после смерти Низами его жизнь и творчество стали предметом изучения. Уже вскоре после его смерти жизнь и творчество поэта обрастают различными легендами, которые повторяются составителями тезкире или сборников произведений поэта и доходят в таком виде до XIX века. Из биографических данных, почерпнутых из произведений поэта, известно, что дербентский правитель, восхищенный талантом Низами, посылает ему в подарок кыпчакскую девушку по имени Афаг. Она становится женой Низами. У них был единственный сын Мухаммед. Известно, что Низами в отличие от придворных поэтов-панегиристов, сохранил самостоятельность, будучи далеким от дворца. Правда, ему приходилось посвящать свои произведения отдельным правителям, чтобы получать от них необходимое для жизни вознаграждение. Но Низами, даже тогда, когда он получал заказ на создание произведения на определенную тему, творил в соответствии со своими философскими и эстетическими воззрениями, не ставил своей задачей лишь угодить правителю, давшему заказ. Поэт, творивший в обстановке процветания отдельных поэтов-панегиристов, лишь услаждавших слух своих хозяев-феодалов изысканными бейтами, был непримирим к легкому успеху, осуждал тех поэтов, которые разменивали свой талант на золото.


Его произведения уже при жизни поэта получили признание на Среднем и Ближнем Востоке. Им подражали, мотивы их использовали поэты Востока ("Бустан" Саади Ширази, "Месневи" Джаллаладдина Руми). Начиная с XII века вплоть до XX века появляются на Востоке так называемые "ответы" на "Хамсе" Низами. Известны около 80 "Хамсе", созданных различными поэтами Востока. Такова была сила воздействия "Пятерицы" Низами. Отметим наиболее прославленных и известных авторов "Хамсе". Это - поэт из Индии Эмир Хосров Дехлеви (XII в.), азербайджанский поэт Ариф Ардебили (XIV в.), узбекский поэт Алишер Навои (XV в.), среднеазиатский поэт Абдурахман Джами (XV в.) и другие. Большой интерес к творчеству Низами проявили востоковеды и исследователи литературы, поскольку произведения Низами получили распространение и в странах Европы. Начиная с середины XIX века, европейские ученые-востоковеды стали изучать произведения Низами. Французский востоковед де Эрбель, затем в начале XIX века Хаммер Пургштал и другие ученые знакомили европейских читателей с жизнью и творчеством азербайджанского поэта. Известно, что западноевропейские писатели, в частности Гете, восхищались Низами. Под его влиянием Гете создал свой "Западно-восточный диван", использовав мотивы "Хамсе" Низами. С XIX века и в России творчество Низами становится объектом научного исследования. Его произведения начали переводить и издавать. Появились статьи о его творчестве. Большую роль в этом сыграли такие ученые, как Ф.Эрдман, Ф.Шармуа и др. Первая научная биография поэта появляется в 1872 г. Ее создал венгерский учений В.Бахер; она опубликована в его книге "Жизнь и произведения Низами". В XIX веке творчество Низами становится предметом исследования в Иране, Турции и других странах Востока. Высоко ценили его и азербайджанские писатели XIX века: А.Бакиханов, М.Ф.Ахундов и другие. В XX веке большую работу по систематизации творческого наследия Низами проделали такие ученые Европы, как Э.Браун, Р.Леви, Хорн и другие.

Новый этап в развитии низамиведения начался в середине XX века; тогда и появились труды А.Крымского, Ю.Марра, Е.Бертельса, И.Брагинского, Г.Араслы, М.Гулизаде и других ученых. И это было связано с подготовкой к 800-летию Низами.
апрель 21, 2008 14:38

RE: neznayka - Низами

В Австрии будет презентован компакт-диск с поэтическим наследием Низами Гянджеви


Посольство Азербайджана в Австрии проведет в среду 23 апреля в Вене презентацию компакт-диска со сборником произведений великого азербайджанского поэта XII века Низами Гянджеви «Хамсе», сообщил на пресс-конференции в понедельник пресс-секретарь МИД Азербайджана Хазар Ибрагим.


Низами прославился созданием большого цикла романтических поэм, пользовавшихся широким распространением в Азербайджане и Иране. Поэтическое наследие Низами состоит из пяти больших произведений «Хамсе» («Пятерица»), составляющих около тридцати тысяч бейтов (двустиший).


Материалом к этим поэмам-романам послужили события мировой истории и романтическая тематика из жизни различных народов. Он воспевает деяния Искандера (Александра Македонского), арабские романтические образы Лейли и Меджнуна, индийских, хорезмских, славянских, турецких, мавританских, греческих красавиц («Семь красавиц»).


«Хамсе» Низами начинается циклом небольших нравоучительных рассказов «Махзануль-эсрар» («Сокровищница тайн»). Это произведение было написано приблизительно на тридцать седьмом году жизни поэта, то есть в 1178 году. Вторая часть «Хамсе» - большая романтическая поэма «Хосров и Ширин» была написана в 1180 году. В 1188 году Низами написал свою замечательную поэму о любви Лейли и Меджнуна. «Искандер-намэ», ставшая впоследствии очень популярной на Востоке, была написана в 1193-1197 году. Поэма «Хэфт пейкяр» создана в 1197 году.


Низами Гянджеви Ильяс ибн-Юсиф (1141-1203), величайший азербайджанский поэт-романтик, родился, жил и умер в городе Гяндже, откуда и происходит его прозвище Гянджеви. Поэт вел замкнутый образ жизни, занимался поэзией и наукой, был близок ко двору азербайджанских атабеков, которые не раз посещали жилище поэта, славившегося в народе своей мудростью и скромным образом жизни.



ноябрь 3, 2007 21:50

RE: neznayka - Низами

слова Низами

музыка Гаджибекова

исполняет Бюльбюль
ноябрь 2, 2007 19:07

RE: neznayka - Низами

если намерен разумным быть, уз не ищи ни в чём...(ц.)
ноябрь 2, 2007 19:04

RE: neznayka - Низами

Имадеддин Насими



В меня вместятся оба мира, но в этот мир я не вмещусь:


Я суть, я не имею места — и в бытие я не вмещусь.




Все то, что было, есть и будет, — все воплощается во мне,


Не спрашивай! Иди за мною. Я в объясненья не вмещусь.




Вселенная — мой предвозвестник, мое начало — жизнь твоя. —


Узнай меня по этим знакам, но я и в знаки не вмещусь.




Предположеньем и сомненьем до истин не дошел никто:


Кто истину узнал, тот знает — в предположенья не вмещусь.




Поглубже загляни в мой образ и постарайся смысл понять, —


Являясь телом и душою, я в душу с телом не вмещусь.




Я жемчуг, в раковину скрытый. Я мост, ведущий в ад и в рай.


Так знайте, что с таким богатством я в лавки мира не вмещусь.




Я самый тайный клад всех кладов, я очевидность всех миров,


Я драгоценностей источник,- в моря и недра не вмещусь.




Хоть я велик и необъятен, но я Адам, я человек,


Я сотворение вселенной, — но в сотворенье не вмещусь.




Все времена и все века — я. Душа и мир — все это я!


Но разве никому не странно, что в них я тоже не вмещусь?




Я небосклон, я все планеты, и Ангел Откровенья я.


Держи язык свой за зубами, — и в твой язык я не вмещусь,




Я атом всех вещей, я солнце, я шесть сторон твоей земли.


Скорей смотри на ясный лик мой: я в эту ясность не вмещусь.




Я сразу сущность и характер, я сахар с розой пополам,


Я сам решенье с оправданьем, — в молчащий рот я не вмещусь.




Я дерево в огне, я камень, взобравшийся на небеса.


Ты пламенем моим любуйся, — я в это пламя не вмещусь.




Я сладкий сон, луна и солнце. Дыханье, душу я даю.


Но даже в душу и дыханье весь целиком я не вмещусь.




Старик — я в то же время молод, я лук с тугою тетивой.


Я власть, я вечное богатство, — но сам в века я не вмещусь.




Хотя сегодня Насими я, и хашимит и корейшит,


Я — меньше, чем моя же слава, — но я и в славу не вмещу.


май 1, 2007 12:45

RE: neznayka - Низами

Я долго шел по лугу лет, и сгорбилась моя спина.


От долговечности теперь какая доля мне дана?




Не в силах людям подарить я ни прохлады, ни плодов:


Плоды сбил бедствий ураган, листва дождями сметена.




Мой стан — подобье кетменя, им лишь могилу и копать.


И разве не на камфару мне намекает седина?




Свой черный мускус кабарга под белым волосом хранит.


Из мускуса моих волос — вот чудо! — лезет белизна.




Жемчужин светлых два ряда во рту я некогда носил.


Но вероломны небеса: шкатулка опустошена.




Исчезли перлы, потускнев, — а ведь блестели ярче звезд!


Звезда моя, едва взойдя, была нуждой омрачена.




Закат уж близок. Я хочу сам, как сова, лететь туда,


Где вместо праха и руин блаженной вечности страна.




Здесь я согбен, как черный сук засохшего карагача,


У добродетели в саду, как пальма, стать моя стройна.




Согнулся вдвое я затем, чтобы одежд не запятнать:


Кровоточит моя душа, вот и слеза обагрена.




Возлег на голову моих седых волос тяжелый снег,


Не проломил бы кровлю он, давя с рассвета дотемна.




Снег, увенчав чело горы, родит стремительный поток.


Горючих слез моих река причиной той же рождена.




Я, немощами изнурен, бесплотным сделался, как тень,


Меня дорогой протащи — не будет пыль возмущена.




Никто не помнит обо мне, поскольку я, лишенный сил,


Друзьям на помощь не приду: дорога для меня трудна.




И стан мой согнут, словно лук, он сам собой укрыться рад.


Но у стрелка, чье имя «смерть», наметан взгляд, рука верна




Вершин покоя как достичь, как воспарить над бездной бед?


Поломаны мои крыла, мне высота теперь страшна.




Плоды моих былых надежд раскатаны по всей земле,


Камнями сбитые с ветвей и не созревшие сполна.




Освобожденье от плодов древесный распрямляет ствол,


Но пальма тела моего и без плодов наклонена.




Несчастиями истомлен, я опустил главу на грудь,


Не опустила б смерть меча, ведь шея так обнажена.




Слабеют веки у меня, я плачу от любви к друзьям,

Мне вскоре уходить тропой, чья не измерена длина.




В дому печали я сижу, забившись в темный уголок,


Порога мне не одолеть: ослаблен дух и плоть больна.




Я книгу жизни завершу тем, что познал в конце концов;


«Неведома мне суть земли, суть неба для меня темна»,




И черный цвет, и белый цвет — неотличимы для меня,


Сияет солнце ли в лицо или светильник жжет луна.




Жизнь миновала. Что же в ней я совершил? Грехи, грехи...


Склоняюсь ниц перед людьми, душа раскаянья полна.




В ознобе нынче трепещу, одолевает руки дрожь,


Веселья чаша на пиру моим устам не суждена.




Стучится в двери смертный час, как гостя этого приму?


Чем стану потчевать того, кому лишь жизнь моя нужна?




А жизнь с житейского стола немного сладостей взяла,


Хоть и халву держу во рту, .горчит отравою слюна.




Прощается со мною жизнь, в своих объятьях жмет и гнет,


Совсем согнула, неужель в меня так сильно влюблена?




Я опасаюсь каждый миг: от хватки яростной ее


Не лопнули бы ремешки, чем к кости кость прикреплена.




При том, что пальцем на ходу считаю, где упал, где встал,


Своим годам я счет веду — вот чем душа изумлена.




Со мною на лугах земли в разладе воздух и вода,


Исы дыханье мне не впрок, вода живая -мне вредна.




Как туча зимняя — дожди, я сожаленья слезы лью;


Перед глазами пронеслась моя далекая весна.




Монеты юности давно я на дорогах растерял,


А нынче под ноги смотрю, да не попалась ни одна.




К стене теперь я льну, как тень, чтоб удержаться на ногах,


Ты послужи опорой мне, не отвергай меня, стена!




Со смехом время унесло дирхемы юности моей,


Взамен игрушку кинув мне, а той игрушке — грош цена.




Из царства радости порой к нам вести добрые летят,


Но глуше ваты седина, заткнула уши мне она.




В стенаньях, тягостным трудом насущный добывая хлеб,


Я — точно жалкий муравей, что еле тащит ползерна.




Неблагородная судьба, чтоб обесценить суть мою,


Расколотила камнем бед мой перл, подняв его со дна.




Мой тайный дар, заветный дар вовсю завистники хулят,


Как будто бы порока он изнаночная сторона.




Неся на сердце знаний свет, я станом скрюченным своим


Напоминаю ореол, в котором нам луна видна.




Нить мыслей и забот моих вся в петлях, в путаных узлах.


Распутаю ль хотя бы час; до погруженья в сумрак сна?




Склонясь над садом бытия, неумолимый небосвод


Сечет мне корни топором, ведь крона уж не зелена.




В чем содержанье, не пойму, не смыслю в форме ничего.


Нет содержания в душе, и взору форма не ясна.




Я на земле так гнусно жил, что, если окажусь в аду,


Меня там станут избегать и грешники, и сатана.




Сад бунта вырастил меня, но время сушит плоть мою,


Чтоб в адском пламени горел я лучше ветки и бревна.




Всевышний кончиком пера украсил лист моей судьбы.


Но говорят лишь о грехах начертанные письмена.




Старался смыть потоком слез я страшный текст, а толку что?


Упрям всевышний, повесть та им вновь и вновь повторена.




В упорстве этом он всеблаг, не дав полнее проявить,


Сколь мерзок по натуре я и совесть как моя черна.




И если кто меня убьет за то, что растранжирил жизнь,


Суд разума произнесет: заслуга это, не вина.




Но если дам костру души я распылаться в полный жар,


Вскипят, взбурлятся небеса, их голубая глубина.


май 1, 2007 09:46

RE: neznayka - Низами

1


Я царем царей в державе мудрых мыслей нынче стал.


Повелителем пространства, шахом времени я стал.




Громок моего дыханья полнозвучный колокольчик.


Свой калам, свой стяг победный, я над миром водружал.




Лоб моих стремлений выше, чем корона Кай-Кубада.


Торсу моего величья и кафтан Гурхана мал.




Солнцем двигаясь по кругу, сея свет с небес четвертых,


Как Масих, своим дыханьем жизнь я мертвым даровал.




В царстве благозвучных песен не делюсь ни с кем я властью,


Мой удел — одни победы, поражений я не знал.




Мыслей дерзкою атакой сильных мира покоряю,


Знаниями воздвигаю обороны прочный вал.




Так, как я рождаю слово, доброта рождает доблесть,


Так, как юности — румянец, бог талант,мне даровал.




Звук моих газелей слаще, чем напевы органона.


Мысли освежают разум, словно взмахи опахал.




Звезды признанные светят, потому что я зажег их.


Я — вода небесных сводов, а они — набор пиал.




Слово девственным оставлю, не ударю в бубен речи,


Чтоб объедками со свадьбы хор проныр не пировал.




Пар случайных размышлений многим я дарил наукам,


А осадок драгоценный в песнопеньях применял.




Поэтических находок сам чеканю я монету,


Все иное побывало много раз в мешках менял.




За экспромтом и шарадой сотни сотен душ увлек я,


А при помощи софизмов тысячи сердец украл!




Легкий почерк мой увидев, Ибн-Мукла кусал бы пальцы,


Ибн-Ханн со мною в споре был сражен бы наповал.




Я — луна в полночном небе, но не знающая пятен.


Я — жемчужина, изъяном бог меня не покарал.




Захворав, бальзам не пей ты, ведь мои целебней бейты,


Слог мой, точно финик сладкий, выше всяческих похвал.




У души моей на створках вырезано завещанье:


«Не звучать речам на свете после тех, что я сказал».




Если стать замыслю вровень я с Давудом-псалмопевцем,


Голоса мобедов стихнут, точно ветер между скал.




Если прекращу дыханье — у людей сердца увянут,


Так без воздуха и солнца базилик бы вмиг увял.




Если б во дворце Вселенной мои песни не звучали,


Кто познал бы суть блаженства, кто б вино у магов брал?




Легкой плавностью напева мне гордиться не зазорно,


Так гордится, источая благовоние, сандал.




Океан — мое дыханье, в нем приливы и отливы,


Вдох — на дно ушел ныряльщик, выдох — перл со дна достал.




Воздух каплями дождинок грудь мою спешит наполнить.


Чтоб из раковин без счета жемчуга я вынимал.




Сам, как в раковине чистой, в браке истинном зачатый,


Двух ублюдков поношенья я выслушивать устал.




Трижды мерзостен завистник, стану йеменской звездою,


Свет которой блуд и скверну поражает, как кинжал.




Скакуны моих творений что-то резвость потеряли,


Видно, я нуждой и горем их копыта подковал.




Хвастовство мое звенело, точно дутые браслеты,


Как я каюсь, как стыжусь я неумеренных похвал.




Так сниму же погремушки, отопру сундук сокровищ,


Не уймусь, покуда людям не отдам последний лал




2


Не добывший и агата, что рубинами я грежу?


Что мне перлы уст, коль перлов кошельком я не поймал?




Пир ночной вершу вдвоем я со своим печальным сердцем,


Не в вине — в слезах кровавых омочив края пиал.




А пинки, что получаю, добывая хлеб насущный,


Горше палочных ударов, что базарный вор узнал.




Обнищав, душой изверясь, — все, как прежде, жажду славы,


Царствованья я взыскую, хоть все блага потерял.




Не стремиться бы мне в небо от земли, из черной бездны:


Дерево, чьи корни слабы, не для мачты матерьял.




Я не фокусник лукавый, не фальшивый богомолец:


Луком глаз своих не мазал, щек шафраном не пятнал.




Вздор, как будто совершенен я в искусстве песнопенья,


Словно ботало верблюжье, я бессмысленно болтал.




Шелк стихов, узоры мыслей — паутина, прах летучий,


Где, я мнил, живое чувство — мертвый черепа оскал.




Я — бездом-ный пес, и мчатся вслед за мной собаколовы,


Хвать! — и кинут в пропасть ада, чтоб на стражей не брехал.




На дворе монетном слова — не медяк ли я чеканил?


Разве от слона защита жалкий глиняный дувал?




Чем гордиться стихотворцу, коль пророк однажды молвил:


«Самый лучший стих, который больше лжи в себя впитал».




Для науки безразлично, на каком звучать наречье:


Суть красавицы не тронешь сменой пестрых покрывал.




Для стихов переложенье на другой язык — смертельно.


Горд удачей, а вглядишься: вытек смысл и дух пропал.




Я, как зеркало, порою миру противопоставлен,


Твердым ликом непрогляден и душою крепче скал.




Но, охваченный сомненьем, становлюсь слабей былинки,


Ветер гнет меня и треплет, капля рушит наповал.




Грош цена мне в этом мире, но в ином существованье


Я — дирхема полновесный, благороднейший металл.




Господи, молю, взыскую: укажи тропу такую,


Чтобы дел дурных и мыслей я засаду миновал.




Осени благословеньем мой источник вдохновенья,


Чтобы сладость песнопенья в уши мудрых я вливал.




Окажи мне, боже, помощь, чтоб не ждать ее от смертных,


Защити, чтоб я защиты у богатых не искал.




Ты тавром прижги чело мне, к рукавам пришей мне метки,


Чтоб, махнув рукой, у древних я ума не занимал.




Мнений суетных и злобных не пускай в мое ты сердце:


Несовместен с нежной ланью злобно воющий шакал.




Не взыщи, что мал и слзб я, прахом был и стану прахом,


Вот двуличье, стоязычье — пострашней змеиных жал.




Грешен, но молю прощенья, окажи святую милость,


Я стыжусь — ты это видишь, жизнь трудна — ты это знал




Все мы — сущие мгновенно, все мы — меченные смертью,


Ты — необходимо сущий, будешь, есть и пребывал.




Так возвысь меня, чтоб нес я на себе твои приметы...


Глупость! Ты ж осуществляться бесприметно пожелал.




Сердца моего движенье длится лишь тебе в служенье,


Без него порвался б жизни обветшалый матерьял.




В теле собственном себя я ежечасно распинаю,


Дай смиренья, дай уменья не искать, что потерял.




Хоть однажды благосклонно приласкай мне взглядом сердце,


Чтоб в израненном, усталом свет отрадный засиял.




За нечаянный проступок Низами прости без гнева,


Произвол небес известен: шел туда, сюда попал.




До конца продли щедроты, смерть пошли ему благую.


Дал ему ты счастье жизни, отбери легко, как дал.


май 1, 2007 09:42

RE: neznayka - Низами

Слышишь, звякнул бубенцами в путь готовый караван,

Кочевать тебе отныне по дорогам горних стран.


Бубенцы — твои стенанья, боль — вожатый непреклонный.

Что ж, терпи и обживайся в круге слова «караван».


Ты пока — кольцо дверное, стонущее под руками,

Бубенцом стенать почетней, не страшись, иди в туман.


В бубенце печаль трепещет — оттого он и стенает,

А стенать кольцу дверному пустотою повод дан.


Мы легко простим бубенчик — стонет он от боли в сердце,

Но кольцо простим охотней: сердца нет — велик изъян.


На четыре буквы мира положи четыре пальца.

Где он, мир? И блага мира мельче маковых семян.


Мир сотрет тебя, но прежде ты сотри его писанья.

Соскреби весь текст паршивца, упредив его обман.


Сердце отвяжи от мира, не желай его сокровищ:

Перегруженную лодку легче топит океан.


Мишуру, отличья знаки, словно пыль, стряхни с одежды,

Глупо принимать игрушку за счастливый талисман.


Ты земным садам цветущим предпочти сады ислама:

Слаще розы — вздох Юсуфа, мак бледней безвинных ран.


Усмиряя в теле страсти, ты в душе умножишь веру:

Ладан, давший меньше пепла, более благоухай.


Знанье — вот наш повелитель, но соседствует с ним алчность

Жив Рустам, но ратью дивов полонен Мазендеран.


Влаги мудрости взыскуя, отыщи родник. При этом,

Не считай чужих пороков, не гляди в чужой карман.


И земля не беспорочна; вздыбясь, род людской изводит,

И сближенье звезд пророчит смертоносный ураган.


Если мир заколебался, зри спасенье в колыбели:

Не корабль спасает в бурю, но спасительный Коран.


Отпори с одежд узоры, коль они — не вязь аятов,

Если верой не расшит он — кинь за двери дастархан.


Путь проделав в паланкине истин, молвленных аллахом,

Поспеши под сень речений, коих свод пророком дан.


Шариат твоим слугою пребывает бескорыстно,

Ты ему служи без платы, рвеньем сердца обуян.


Бди в круговращенье жизни, вежд бессонных не смыкая,

Спящего скорей уносит близкой гибели буран.


На корабль попав случайно, возвышайся и не падай!

Парус, падать не умея, светом солнца осиян.


В человеческом обличье двуедин ты по натуре,

Лишь с годами проясниться, ангел ты или шайтан.


Люди сущностью различны, так из разного металла

Выкованы жала копий или дужки для стремян.


Темнокожие индусы схожи лицами, однако

Этот вор, а этот стражник, тот смиренец, тот смутьян.


Персть земная — ветхий коврик под светильником злосчастным,

Сколько ж бить его ногами? Не для этого он ткан.


Облачившись в голубое, ты возвысишься, как небо,

Но осенним прахом станешь, расцветясь, как аргаван.


Мускус цельный, непочатый, пребывает в грубой шкуре,

А рассеянный — закутан в шелк, парчу или саьян.


В пыльных латаных одеждах по дорогам бродит святость,

У старухи скрыт под пеплом нехладеющий таган.


Над ханакой поднебесья голубой сверкает купол,

Злак, что пищей станет, зелен, жито желто, плод багрян


Беготня козла не кормит — есть такая поговорка,

Горы золота скопивший — все равно не великан.


Золото дано, чтоб тратить, не пленяйся желтизною,

А не то признать придется: ярче золота шафран.


Толку в роскоши немного, золото дари и жертвуй,

Будешь сам сиять нетленно, словно золотой кумган.


Сделай красящей сурьмою пыль с дороги шариата,

Торопись, пока в глазницах смертный не залег туман.


Чтоб не стать рабом ничтожным, под уздцы ведущим лошадь

Шею сунь в ярмо халифа, сердце пусть клеймит султан.


Почему вкусна так шея у вола и полны ляжки?

Знай, клеймо, ярмо для мяса, как душистый майоран.


Не зрачки ты прячешь в веках — пару аспидных жемчужин

Аббасидам и сельджукам этот цвет для стягов дан.


Если белый цвет исчезнет, не жалей его нисколько,

Захлестнет все страны света цвета черного аркан.


Черный цвет победно мчится в белый день из черной ночи,

Черный негр смеется чаще белолицых христиан.


Что султан? Земной владыка, он у неба — в полном рабстве,

Сделайся рабом аллаха, стань таким же, как султан.


Если же ты сам владыка, то лелей рабов послушных,

Чтобы и тебя лелеял тот, кто носит высший сан.


Справедливый я могиле озарен сияньем солнца,

В Судный день прохладной тенью осенит его платан.


Непосильна справедливость, обуздай хотя б насилье,

Помни: тот, над кем ты властен, — человек, а не баран.


Судный день на дне колодца всех насильников застанет,

Как Харут с Марутом, будет каждый скорбью обуян.


Не лишай подвластных хлеба, не лишай воды поля их.

Чтобы ангелам на радость дань тебе платил шайтан.


От глотка Хусейн бы ожил, а кусок сгубил Адама,

Стань оплотом воздержанья, словно месяц рамазан.


Не гляди в родник соседа, будь он хоть источник Хызра,

И на хлеб чужой не зарься, пусть душист он и румян.


Станешь львом в делах и мыслях, укрепишь трудами рука.

Прибегут к тебе в пустыне барс и трепетный джейран.


Вспоминай былую слабость, уязвимость бренной плоти

Ты, эмир, рабом побывший, врач, познавший жженье ран.


Накопившиеся слезы пусть легко на грудь прольются,

Так жемчужною росою украшается тюльпан.


Подними веков завесу, посмотри, людьми какими

Время весело играет в нескончаемый човган.


Ездигерд венцом гордился, а венец его — репейный,

Вывалян в пыли и соре царственный Ануширван.


Да и ты, как ни храбришься, все равно свой щит отбросишь:

Хрупок панцирь черепахи, рыбу тоже ждет казан.


Как отрадно в люльке мира чувствовать себя младенцем.

Только время — нянька злая, да и ты не мальчуган.


У седого лицемера щедрость и беспечность ложны:

С камфарой змея в соседстве, что ж искать иных охран?


Время, как лукавый лучник, птицу шариком сбивает.

Оттого дрожу я в страхе, глядя на его колчан.


Если б время было зрячим, я б собой его утешил,

Но красив слуга напрасно, коль слепым рожден тиран.


Вот уж неуча проказа пусть лишит ногтей и зренья,

Косточки размером с ноготь он не выскулит, болван.


Кознями в Гяндже казнимый, словно казнокрад презренный,

В Йемене свой суд творю я, и послушен мне Хотан.


Здесь земля ко мне сурова, как безводная пустыня,

Я омыт своей слезою и своей слюною пьян.


Серебро — ничто, покуда не расстанется с рудою,

В мастерской рубин не ценен, даже если чист огран.


Низами, тебе — за тридцать, исполняй, что сам наметил.

Уплати по счету прежде, чем закроется духан.


«Скоро...» — ты твердишь Каабе. Это «скоро» — бесконечно

Так блюди же тут, на месте, долг священный мусульман.