Тебе семнадцать, двадцать пять, тридцать ... ну, в общем, как повезёт. Ты плюхаешься в мир - и ощущаешь его широту и многочисленность дорог. И начинаешь бег. Бежишь до-о-о-о-лго - широк ведь, гад, мир и с дороги на дорогу перескакиваешь, как в переходы московского метро ... И вот Москва, метро, а тебе полста. И - о, счастье - мир скукоживается до размеров колбы, в которой незаметно сварилось нечто, в чём то ли вброшенная тобой специя вроде лягушечьих лапок или воробьиной слюны, то ли маленький протуберанец личного пламени, которое тлело в тебе с тех самых семнадцати, ныне колеблется под колбой в числе других протуберанцев. А в колбе сварены и готовы к употреблению крепкие рукопожатия, прикосновения, поцелуи, запахи ... - и голоса. Сидишь, трезвый или слегка бухой (щас добавлю, блин ...) и соображаешь о размерах мира. Не хрена соображать - тесно. Ей-Богу, тесно. Припев, спетый посредством московской телефонной трубки в Хьюстон, стоит тридцатилетнего хранения. Единственно, чего ты не понимаешь на шестом десятке, - где всё это было раньше ?! Простите, я не бегал по широте и дорогам, просто нам по разным причинам было некогда. . . .